Летающие Слоны Даром

Дождь не прекращается уже месяц. По улицам текут реки безумия, крови и ненависти, соплей, зависти, кала, самодовольства, ... люди бродят по колено в этой массе с радостью, любовью, светлыми идеями и крепкой дружбой. Некоторые тонут в потоке, другие ходят по нему, как земной тверди, единицы же, забравшись на острые скалы, наедине со своим самолюбием и гордостью, наблюдают за бурлящим потоком эмоций и с презрением смахивают попадающие на них капли...

Ветер срывает и уносит крышу… «Интересно, у меня или у дома крышу сорвало?» — думает Лютый. «Велика честь — твоей крышей забавлятся! Ффф…» — думает Ветер.

А Лютый уже ничего не думает… Начинает отпускать после вечерних коктейлей, замешанных старым барменом в баре в подвале дома. И не интересует его ни голос Ветра, ни проносящийся мимо лист цинковой кровли…

Невидимый дровосек начинает ме-е-едленно, с садистским наслаждением, выта-а-аскивать топор из головы.

Вчерашний день в голове — как мусор пополам с кинопленкой. Попробуешь вспомнить — белый шум… бред… Накрывает воспоминанием: слышишь треск, видишь царапины и пылинки на линзах проектора и ленте… Кто-то прожил вчерашний день за меня. Не ты ли это?

Не смог побороть медведя, они взяли мой воск.

Когда сознание тянет на дно, брось его и всплывай! Но помни, что это не менее опасно, чем продолжать тонуть: никогда не знаешь где вынырнешь. Может быть в дремучем лесу или в бочке с цементным раствором, около островов Пасхи или в сливном отверстии унитаза твоего соседа: тут нельзя быть уверенным.

Дворник тронул метлой какашку — не размазалась. «Давненько лежит!» — подумал он, но потом спохватился, что еще вчера сам убирал этот двор, и этого кусочка дерьма тут не было! Дворник склонился и принюхался…
 — Етить, вашу мать! Ужо и дерьмо настоящее делать разучились! Совсем, черти, обленились! Посрать им некогда, так синтетические какашки раскладывают!

Как бобер мог подумать, что Река породит вторую Луну?

Звери смеялись над бобром, который построил лестницу к Луне в небе. «Вот же она, Луна!» — говорили они, показывая бобру Луну на поверхности воды. Бобер смотрел некоторое время на рябь на воде и уходил по лестнице к звездам.

Когда набегали тучи, рожденная Рекой Луна уходила в глубины материнских вод. Бобер же всегда, если, конечно, не было штормового ветра, поднимался по своей лестнице и созерцал настоящую Луну.

За горизонтом, на такой же точно лестнице стоял еще один бобер и смотрел на Луну. А дальше был еще один. И еще один за океаном. И на другой стороне земного шара тоже. У каждого была своя неповторимая Луна.

Зверье тем временем мочилось и срало в Реку. По ряби лица речной Луны проплывало говно, а над водой стоял смрад, что пролетающие птицы косяками валились в воду.

( Узреть бобра )

Будучи маленьким мальчиком я любил изображать проходимец. Нет, я не был бездушным, циничным ребенком, просто слово «внедорожник» не было доступно скромному уму семилетнего организма. Везде проходит — значит проходимец. Так и тянет написать: «все было так просто — я, колесо и бескрайние просторы», но в пустоте этих слов только пылинки пафоса.

Со временем блеск неудержимости детского слова покрылся патиной реальности, а вскоре и вовсе пропал под слоями цветных пленок.

Идет двадцатый год моей жизни. Кругом просторно и полно проходимцев, за пленками полиэтилена которых только сероватые колеса.

Темно. Холодно. Сыро. «Всего два часа осталось!» — Надо поспешить…

Выхожу на крышу. Кучка руферов, пробирающихся между пеньками труб осыпающегося кирпича. Крик, и бесцветный человечек превратился в яркое пятно хаоса на асфальтовой дорожке. Пип… пип…

Бобер не любил строить плотины, а все больше нравилось ему смотреть на звезды. Но звезды далеко и только ночью, а плотины изо дня в день давят на сознание несчастной скотинки всей своей мокро-деревянной тяжестью убитых и сложенных в Реку деревьев.

Когда последняя плотина на Реке рухнула, бобер отправился к звездам. Некому больше было давить на него, а когда над тобой нет тяжести десятка дряхлых стволов, то можно болтаться между небом и землей сколько душе угодно.

Кто знает, что случается со старым светом? Недавно я отыскал ответ на этот вопрос.

Все оказалось очень просто — старый свет со временем киснет, застывает и становиться совсем темным и хрупким, как застывшая на сильном морозе струйка мочи.

Но и старый свет еще годен в употребление. Когда прошли и встали в депо последние электрички в метрополитене, дяденька-обходчик берет лучик старого света, а иногда и потрепанного солнечного зайчика, и идет гулять по сырым тоннелям, куда так и стремиться проникнуть Река. В затхлой важности подземного воздуха старый свет доживает последние часы своей недолгой жизни.

Встал. Закрыл глаза. Проснулся. Убил несвежую мышь. Пип… пип… пип… Таймер установлен, осталось 2 часа до вечности…

Стук в окно: «Эй! Есть кто дома?» Прячусь под кухонный стол…

Одел трусы и тапочки. Откуда у меня тапочки? Вышел. Лифт. Лестница. Чердак. Темно.

Пип… пип… пип…